Позиция: по словам В. Скучайте, воспоминания в ссылку не отправишь – сейчас она заканчивает работу над книгой о заключённых и ссыльных Сибири. Фото Эдгараса Цицкявичюса

«Мне захотелось поблагодарить того стрибаса, который позволил моим родителям оставить у соседей своего полугодовалого младенца, мою сестрёнку. Она, скорее всего, умерла бы ещё по дороге в Сибирь», – говорит бывшая ссыльная Виргиния Скучайте.

84 года назад, ранним утром 14 июня 1941 года Советский Союз начал в оккупированной Литве массовую депортацию населения в Сибирь. Согласно подсчётам, в ссылку и в лагеря ГУЛАГа в 1941–1953 гг. из нашей страны было вывезено свыше 130 тыс. человек. Большинство из них не успели и пальцем шевельнуть против советской власти – они были без вины виноватыми. В их числе находилась и журналистка В. Скучайте, тогда ещё ребёнок – свой третий в жизни день рождения она встретила холодным январским утром в поезде, направлявшемся в Сибирь.

Сегодня Виргиния не чувствует ни злости, ни тем более ненависти к тем, кто постарался, чтобы она, племянница бригадного генерала Казимераса Скучаса, последнего министра внутренних дел межвоенной Литвы, была вместе с родителями депортирована в Сибирь. Однако при этом наша собеседница признаёт: чувства справедливости тоже нет. Есть некоторая моральная сумятица, поскольку страна так и не назвала имена палачей и прочих коллаборационистов советской эпохи.

Наш нелёгкий разговор о психологических последствиях ссылки состоялся в гостеприимном доме Виргинии – в гостиной, стены которой украшают фотографии её родителей, дяди и других близких людей.

– Ваш дядя К. Скучас был расстрелян в Москве в 1941 году, однако ваш отец официально узнал о смерти брата лишь в 1989-м. Когда о судьбе вашего дяди стало известно вам?

– Я помню тот день 1989 года, горевшую на столе свечу и документ в руках у отца – это было свидетельство о смерти его брата К. Скучаса. Лишь тогда, почти через полвека после его экзекуции мой отец Пранас Скучас официально удостоверился в том, что его брат был расстрелян в Москве 30 июля 1941 года.

Тогда, в 1989 году, отец попросил меня сделать всё для того, чтобы выяснить правду о смерти К. Скучаса, и позаботиться об увековечении его памяти. Я занималась этим тридцать лет и продолжаю по сей день: по крупицам собирала воспоминания о нём, документы, фотографии, инициировала присвоение его имени улице, позаботилась о мемориальной доске на стене здания межвоенного Министерства внутренних дел на улице К. Донялайчё в Каунасе, о часовенном столбе на Горе боли и мемориале на родине К. Скучаса, написала книгу, вместе с коллегами сняла несколько документальных фильмов, дважды побывала в Москве и нашла примерное место, где палачи закопали тело К. Скучаса (захоронением это вряд ли можно назвать) на специальном объекте НКВД «Коммунарка», получила доступ в Центральный архив ФСБ России – привезла копию уголовного дела К. Скучаса.

Следует упомянуть о том, что на кенотафе К. Скучаса (символический надгробный памятник, установленный в месте, где не захоронены останки умершего) в США, во Флориде, его местом смерти указана Сибирь – жена и дочь дяди, эмигрировавшие в США, тоже не знали реальных фактов о его кончине.

– В советское время К. Скучаса изображали врагом народа. Что в советское время вам, детям, рассказывали родители о судьбе вашего дяди? Возможно, в вашей семье до начала Возрождения эта тема замалчивалась?

– Да, можно сказать, что об этом молчали. Родители боялись, чтобы мы с сестрой Бируте не проговорились в школе. Вообще нас приучали жить как в той русской поговорке: тише воды, ниже травы. О судьбе дяди в семье заговорили лишь в конце восьмидесятых годов.

– Тогда ваш отец открыто рассказал о судьбе своего брата? Или то, о чём в семье молчали почти пятьдесят лет, так и осталось запретной темой, которую редко затрагивают?

– В то время, когда об этом уже можно было говорить, я многое узнала, и кое-что – лишь по рассказам отца на телевидении. Помимо всего прочего, об организованном К. Скучасом побеге из каторжной тюрьмы в Каунасе. Увы, неудачном. Этот эпизод и рассказ о судьбе своего дяди я изложила в книге «Traukinio į mirtį pėdsakais» («По следам поезда, везущего на смерть»).

В советское время у нас в доме не было ни одной фотографии дяди – даже на совместных снимках его лицо было вырезано. Родители не хотели навлечь на семью беду из-за фотографии мужчины с погонами генерала Литовской армии – боялись посторонних глаз, возможных репрессий.

– Как вы восприняли известие о том, что ваш дядя был убит энкаведистами?

– Бесполезно возмущаться – люди просто боялись. Боялись за будущее своих детей. Тяжело думать о судьбе дяди. Отчасти и потому, что 15 июня 1940 года тогдашнее правительство на своём заседании решило выполнить все требования советского ультиматума, в числе которых было и это – арестовать и отдать под суд К. Скучаса и директора Департамента госбезопасности Аугустинаса Повилайтиса, которых СССР обвинил в захвате и убийстве красноармейцев и в работе на иностранную разведку. Мы знаем, чем это для них закончилось.

О том, что дядя был министром внутренних дел межвоенной Литвы, мы знали и в советское время. При всём желании родители не могли бы это от нас скрыть – об этом было написано в советской энциклопедии. Правда, там он именовался буржуазным деятелем, предателем родины (СССР). По радио гремело: кровопийца, убийца, спекулянт. Конечно, мы в это не верили.

Не могу сказать, что родители от нас, детей, скрывали всё. Когда по вечерам отец слушал «Голос Америки», я всегда оказывалась рядом. Так что я с детских лет интересовалась политикой.

Однако в советское время я плохо ориентировалась в том, что мне следовало сказать в ответ на вопрос одного из преподавателей Вильнюсского университета: «Так вы из тех самых Скучасов?» Тогда я ответила: «Может, и из тех самых…» Ведь других Скучасов, помимо своих родственников, я и не знала. В советское время ни когда я работала и параллельно изучала журналистику, ни позднее меня не брала на работу ни одна серьёзная редакция – препятствием была моя фамилия и моя биография (бывшая ссыльная). Я была счастлива, когда Рамуте Вайтекунайте, журналистка газеты «Kauno tiesа», помогла мне устроиться редактором многотиражки на обувной фабрике «Красный октябрь». Там меня и застала заря «Саюдиса», а за помощь участникам этого движения мне пришлось уволиться.

– В 1952 году вы трёхлетним ребёнком отмечали свой день рождения в поезде, направлявшемся в Сибирь, а вернулись в 1958 году, в возрасте девяти лет. Многие из тех, кто в детстве оказался в ссылке, вспоминают, как в Сибири наслушались рассказов родителей о Литве – будто здесь чуть ли не молочные реки с кисельными берегами. А по возвращении столкнулись совсем с другой реальностью. А как это было у вас?

– Я помню лишь удивление. Мы сошли с поезда на Каунасском железнодорожном вокзале, а там совсем рядом – на проспекте Витауто (тогда это был проспект Ленина) – асфальт. Я была удивлена – совсем как в Москве, через которую мы ехали, возвращаясь в Литву. Была середина августа. Когда в такси на автомобиле «Победа» (у нас было много ручного багажа) мы приехали к сестре мамы Пятронеле Мядялене, я увидела в саду много яблок, попадавших на землю, и вслух выразила своё недоумение – мол, в Литве яблоки на земле растут. Конечно, я радовалась, когда ехала в «Победе», чувствовала себя как английская королева. Но вернуться в свой дом мы не могли – его уже конфисковали.

– Какие чувства вы испытываете к людям, по вине которых вас сослали?

– Когда после войны вернулась советская власть, начались массовые ссылки. Родители были вынуждены скрываться – мы жили в маленькой избушке под Мариямполе. Но кто-то нас выследил и донёс советским органам госбезопасности. Я никогда не расспрашивала родителей о том, кто это сделал. Честно говоря, я просто не хотела это знать и сейчас не хочу. Пусть себе живёт человек, если ещё жив.

Правда, лет восемь назад меня вызвали в полицию для дачи свидетельских показаний. Оказалось, что в Мариямполе расследовалось дело одного стрибаса (от русского слова «истребитель», так неофициально называли карателей, боровшихся с антисоветским движением. – Прим. В. М.), который участвовал в депортации нашей семьи. Когда я об этом узнала, мне захотелось поблагодарить того стрибаса, который (а это был именно он, об этом упоминается в дневнике моего отца) позволил моим родителям оставить у соседей своего полугодовалого младенца, мою сестрёнку. Она, скорее всего, умерла бы ещё по дороге в Сибирь. Сестра тоже благодарна ему за спасённую жизнь.

Правда, по просьбе мамы моя бабушка (мама моей мамы) позднее всё же привезла мою сестру в Красноярский край, в посёлок Ревучий. Мама очень переживала, что оставила своего ребенка за тысячи километров в Литве.

– Репрессированные люди, даже отбыв наказание, пусть и неизвестно за что, в советское время продолжали подвергаться унижению, чувствовали несправедливое отношение к себе. Что довелось пережить вам?

– В лагеря отправляли за личную вину перед властью – если ты был партизаном или их помощником или как-то иначе оказывал сопротивление советской системе. А ссыльными становились за принадлежность к определенной группе общества: зажиточные крестьяне, учителя, государственные служащие и т. п., на них было клеймо коллективной вины. Наша семья была обречена не только из-за должности дяди. Нас ещё и кулаками назвали, так как в Мауручяй у нас было несколько коров и земля.

Я уже говорила о том, что из-за своей биографии не могла устроиться на работу в серьёзной редакции. И я хорошо помню, как нас называли в Сибири – стоило поссориться с другими детьми, и я слышала в свой адрес: «Литовка, фашистка, бандитка».

– Как вы на это реагировали?

– Никак, поскольку родители не велели. Они говорили, чтобы мы ни в коем случае ни с кем не конфликтовали. Родители боялись, что из-за таких ссор нам могут продлить срок ссылки. Ведь все мечтали вернуться в Литву.

Помню, как мама плакала во дворе вместе с соседками, когда в 1953 году умер Сталин. И лишь спустя много лет она призналась, что плакала от радости, но не могла в этом сознаться перед соседями, выдать себя.

После смерти Сталина жизнь посветлела, и в 1958 году мы вернулись в Литву. Я не помню, чтобы здесь меня обзывали, как это было в Сибири. Одноклассники иногда дразнили сибирячкой, но беззлобно.

– Племянница К. Скучаса, бывшая ссыльная, журналист – такие факты биографии помогли бы вам успешно втянуться в политику. Почему вы остались в стороне от политики?

– Меня настойчиво пытались вовлечь в «Саюдис», предлагали ответственные посты, но я отказалась. Совет родителей быть тише воды, ниже травы оставался в силе и с началом Возрождения. Я понимаю, родители боялись, что вернётся советская власть, а тогда снова начнутся репрессии… Тяжёлую психологическую травму пережила и я. Другие смело шли в «Саюдис», а я соблюдала осторожность, хотя и помогала им, как могла. Но оставаясь в стороне. Однако даже несмотря на всю осторожность я всё равно была вынуждена оставить работу на фабрике.

– Вы написали много статей о ссыльных, партизанах, а также о тех, кто сотрудничал с советскими органами госбезопасности. Для некоторых, особенно для бывших коллаборационистов, это были очень неудобные статьи. Довелось ли вам сталкиваться с враждебностью, а может, даже с угрозами определённого характера, требованиями прекратить писать?

– В советское время у меня вообще не было возможности писать на упомянутые вами темы – это было просто нереально. В свободной Литве был один яркий случай, когда сотрудничавший с КГБ человек, упомянутый мною в одной статье, стал угрожать мне судом, но всё закончилось ничем.

– После восстановления независимости лица, признавшиеся соответствующим инстанциям Литвы в своём тайном сотрудничестве с КГБ, получили право воспользоваться положениями Закона о люстрации – об их сотрудничестве нельзя говорить публично. Как вы считаете, это правильно?

– Если государство это пообещало и люди поверили и признались, значит, государству не подобает отказываться от своих слов. Иначе как мы сможем ему доверять?

– Однако с точки зрения вашей семьи и многих других людей, которые были сосланы, брошены за решётку, подвергнуты пыткам или пострадали от репрессий советского времени как-то иначе, – если всем их страданиям напрямую способствовал КГБ, правильно ли, что имена агентов и пособников КГБ так и не были чётко названы, и не получается ли так, что мы их словно защищаем?

– Нужно было публично назвать их всех сразу. Но теперь, когда уже принят Закон о люстрации, когда некоторые сотрудники КГБ воспользовались гарантированной им анонимностью, поверили и признались, отступать уже некуда. Однако эта двуличная политика, когда одних хотят назвать, а других как бы прикрывают, ни к чему хорошему не приводит.

– Ведь сразу после восстановления независимости советское наследие ещё имело силу и некоторые сотрудники по-прежнему занимали влиятельные посты. Такие позиции были и у членов бывшей коммунистической партии – представители бывшей советской номенклатуры защищали представителей номенклатуры КГБ.

– Да. Этот вопрос так и не был решён. Он решался вяло, а теперь государство не вправе отозвать свои слова… Да и я сама не настолько мстительна, чтобы жаждать возмездия для бывших агентов и сотрудников КГБ.

Правда, среди людей, согласившихся сотрудничать с КГБ, было немало и тех, кто подписался на сотрудничество ради святого спокойствия, а в действительности ничего плохого не сделал. Поэтому сам по себе документ, свидетельствующий о том, что лицо подписало договор о сотрудничестве с КГБ, ещё ничего страшного не означает.

– Профессор Вильнюсского университета, психолог Дануте Гайлене в книге «Ką jie mums padarė. Lietuvos gyvenimas traumų psichologijos žvilgsniu» («Что они с нами сделали. Жизнь Литвы с точки зрения психологических травм») пишет о людях, переживших репрессии советской эпохи, и о том, как больно они на них отразились. Как это отразилось на вас?

– В советское время родители и в Сибири, и в Литве повторяли: «Не лезь, молчи, что бы ни случилось», чтобы только на кого-нибудь не нарваться. Во мне есть упрямство – я распрямила плечи, но из-за этих запретов во мне остался огромный страх перед публичностью. Мне очень трудно выступать перед людьми. Правда, я пытаюсь себя пересилить, и в этом мне негласно помогает дядя К. Скучас. Ведь мне приходится выступать то на презентации книги о нём, то на мероприятии по случаю открытия мемориальной доски его памяти.

– Д. Гайлене в своей книге пишет о том, что в Литве много проявлений отрицания преступлений коммунизма и его негативных последствий, из-за чего у участников антисоветского сопротивления, жертв репрессий и их близких появляется чувство несправедливости и обиды. Вы тоже это чувствуете?

– Да.

– Когда-то президент Альгирдас Бразаускас ездил в Израиль, чтобы принести извинения за чёрные деяния виновников Холокоста в Литве. Но за преступления сталинизма, советского режима никто не извинился. Лично у вас, у членов вашей семьи кто-нибудь просил прощения за то, что вам пришлось пережить в советское время?

– Публичных извинений от России, откуда всё это пришло, наши собратья по судьбе не получили и не получат. А если говорить о местных литовских коммунистах, стрибасах, агентах и пособниках КГБ, то Бог им судья.

Я написала много статей о ссыльных, политических заключённых, со многими из них мне приходилось беседовать. Но никогда я не слышала от этих людей ни слова о мести или ненависти, они реагируют спокойно. Мы просто работаем и любим Литву так, как умеем и понимаем.

– Увековечение памяти вашего дяди вы финансировали на личные средства. Как вы считаете, это правильно? Не должно ли об этом заботиться государство?

– Просить о финансовой помощи трудно. Однажды, ещё в начале независимости, я попросила – не дали. Поэтому в дальнейшем за помощью я обращалась редко. Однако в прошлом году государство, т. е. Министерство внутренних дел, меня сильно удивило, пригласив рассказать о К. Скучасе, а министр Агне Билотайте и канцлер Йовита Пяткувене после встречи поинтересовались: «Чем мы можем помочь?». И помогли: появились информационные указатели на дороге «Via Baltica» возле Мауручяй, направляющие к мемориалу К. Скучаса, где покоится капсула с несколькими горстями земли, которые я привезла из «Коммунарки». А потом министерство позаботилось о том, чтобы пограничной заставе Вешвиле пограничного отряда Пагегяй было присвоено имя К. Скучаса. Недалеко от этой заставы и был арестован дядя в 1940 году.

Не могу не упомянуть Каунасское районное самоуправление и его мэра Валериюса Макунаса, который никогда не отказывает в помощи по вопросам увековечения памяти К. Скучаса.

– Как вы считаете, на сегодняшний день в достаточной ли степени увековечена память К. Скучаса?

– Я думаю, можно сделать больше – я продолжаю выполнять обещание, которое дала своему отцу. Но многое зависит не от меня – например, чтобы Школа полиции Литвы в Каунасском районе носила имя К. Скучаса. Ведь именно он в 1918 году вместе со своими единомышленниками сформировал первые отряды будущей литовской полиции (тогда это была милиция). Это моя мечта.

– А другие ваши мечты?

– Чтобы в Украине как можно скорее установился справедливый мир. Четвёртый год в мире не находится силы, которая остановила бы В. Путина, Россию. И ведь такие силы есть, но нет желания – есть разного рода расчёты. Страшно, что из-за этого приходится терпеть украинскому народу.

Другая мечта – чтобы преступления сталинизма были признаны преступлениями международного масштаба и приравнены к преступлениям фашизма. Сталин сумел внушить большей части человечества, что он его спаситель, победитель фашизма, самый гуманный лидер страны (усматривается сходство с В. Путиным, не так ли?). А ведь на самом деле оба – Сталин и Гитлер – договорились о разделе Европы, оба погубили десятки миллионов человеческих жизней в своей стране и в мире. Однако мир чаще слышит о Холокосте, а ужасающие преступления Сталина и его приспешников редко вспоминают публично. Сейчас всё ярче проявляется стремление лидера Кремля возродить СССР. В определённом смысле ему это удаётся – к примеру, в начале года я читала о том, что в Якутии введены карточки на некоторые продукты питания.

На перемены в России можно надеяться только тогда, когда у жителей этой страны холодильник одержит победу над телевизором, т. е. над российской пропагандой. Есть ещё одно условие. В 1956 году в Москве состоялся первый после смерти Сталина съезд коммунистической партии Советского Союза, на котором тогдашний глава компартии Никита Хрущёв осудил культ личности Сталина. Во время его выступления кто-то из зала прислал записку докладчику: «А где вы раньше были?». Н. Хрущёв прочитал её и попросил автора встать. Однако тот не осмелился. Тогда Н. Хрущёв ответил: «Вот там мы и были». То есть – боялись. Вот и теперь большинство мыслящих россиян сковывает страх путинских репрессий.

авторизуйтесь

Label

{} [+]

имя*

электронная почта*

Label

{} [+]

имя*

электронная почта*

0 комментариев

Межтекстовые Отзывы

Посмотреть все комментарии